Социальные связи: почему неандертальцы проиграли кроманьонцам?

Эволюция — это то, что сделало нас теми, кто мы есть. Благодаря ей, проходя различные испытания или справляясь с трудностями, человек становился сильнее. Вот и процесс противостояния так называемых видов — наших предков — стал одной из ступеней на пути к цивилизации. Один из ключевых моментов — противостояние неандертальцев и кроманьонцев.

В данном случае важно отметить, что, само собой, древние люди, за исключением спорадических событий, не участвовали в конфликтах в прямом смысле этого слова. Однако они все-таки соревновались. Как минимум, в умении приспосабливаться к различным трудностям.

Неандертальцы жили в Европе и Западной Азии несколько сотен тысяч лет, прекрасно справляясь с ледниковой эпохой, и исчезли они буквально за несколько тысячелетий, как только там появились наши предки, то есть около сорока тысяч лет назад, а где-то на юге, например у Гибралтара, возможно, продержались подольше. Но исчезли они не как проигравшие в бою, а скорее как растворившиеся и увядшие.

Когда генетики расшифровали древнюю ДНК и сравнили её с современной, выяснилась вещь, которая сначала даже обидела романтиков. У всех людей за пределами Африки в геноме сидит примерно один-два процента неандертальских генов. Это значит, что наши предки не только встречались с ними, но и заводили общих детей, и часть неандертальцев не исчезла полностью. Их не перебили до последнего. Их было мало, и они понемногу влились в более многочисленные группы, после чего «растворились» в них.

Переселение

Растущая популяция кроманьонцев за тысячи поколений подталкивала их осваивать соседнюю долину, потому что в своей уже не хватало места и дичи. Каждая отдельная семья не собиралась никуда уходить, но её дети уходили чуть дальше, а внуки ещё дальше, и через несколько десятков поколений точка, куда пришёл тот человек, оказывалась совсем другой страной. Так люди и добрались до неандертальцев, не шагая навстречу, а наполняя мир, как вода наполняет сосуд.

География этого выхода сводится к двум коридорам, которые природа оставила открытыми. Первый и самый очевидный лежит на севере, через Синай и дальше в Левант, то есть в полосу современных Израиля, Сирии и Ливана, узкий мост между Африкой и Евразией, где два континента почти соприкасаются. Второй идёт морем и берегом, через Баб-эль-Мандебский пролив на юге Аравии, там, где Африка и Аравийский полуостров разделены узкой полосой воды, которую можно было пересечь даже на чём-то примитивном, а то и вброд в низкий берег.

Долгое время палеонтологи спорили о том, какой из них был главным, и сейчас склоняются к тому, что работал в первую очередь южный путь вдоль берега, так называемый прибрежный хайвей, где человек шёл за моллюсками, рыбой и тем, что даёт море, а потом уже ветвился вглубь. Левант же был одновременно и коридором, и местом первой настоящей встречи с чужими людьми, потому что именно там ареалы наших предков и неандертальцев накладывались друг на друга на протяжении долгого времени.

Люди шли туда, где была вода и знакомая еда, и берег моря был для них самой прямой дорогой, которая сама подсказывала направление и всегда кормила. Когда они сворачивали вглубь материка, они шли по речным долинам, потому что долина и вода, и коридор для зверя, и ориентир, по которому не заблудишься. Реки в Европе были теми же автострадами, что и берег, и крупнейшие из них, вроде Дуная и Рейна, позже стали естественными маршрутами, по которым люди растекались по материку, оставляя стоянки в удобных местах.

Важно, что наши предки шли за тем, на что охотились. Крупный зверь мигрировал по сезону, и человек следовал за ним, оказываясь там, где его никогда не было, а потом не возвращаясь назад, потому что домом становилось последнее место удачной охоты.

Встреча

Когда два вида наконец оказались в одном месте, это не был конец света. На Ближнем Востоке, в той самой полосе, где сходились пути, неандертальцы жили и до наших предков, и они какое-то время сосуществовали, охотясь на одних и тех же животных в одних и тех же долинах. Именно там и случилось то, что выдало генетикам общую историю, смешение, из-за которого в нас сидят те самые проценты чужой ДНК.

Судя по расчётам, поток генов от неандертальцев к человеку шёл примерно в том окне между шестьюдесятью и пятьюдесятью тысячами лет назад, то есть там и тогда, когда наши предки только расходились из Африки по Евразии.

Это, кстати, сильный аргумент против образа жестокой войны. Смешение предполагает близких контактов, общих детей и какое-то терпимое соседство, а не только истребление. Скорее всего, было и то и другое, и конкуренция за добычу, и редкие конфликты, и редкие браки, и часть неандертальцев просто влилась в более крупные человеческие группы, потеряв свой облик не в бою, а в толпе.

Но тем не менее так называемыми победителями в этой эволюционной битве, как бы сказал Ричард Докинз, оказались именно кроманьонцы. Но за счет чего?

Численность

Чтобы понять, кто тут проиграл и почему, нужно смотреть не на оружие и не на объём мозга, а на скучную статистику. Неандертальцы всегда жили редкими, разобщёнными и маленькими группами. Учёные восстанавливают по геномам, что их общая численность была низкой, а внутри отдельных групп дело доходило до близкородственного скрещивания, которое накапливало вредные мутации и снижало выживаемость.

Это то, что биологи называют эффектом Олли, когда виду плохо не от хищника, а от собственной малочисленности, потому что слишком редко встречаются свободные пары и слишком узким становится генофонд.

На этом фоне наши предки, вышедшие из Африки, выглядели иначе даже при равных качествах отдельных людей. Их было просто больше, и группы были крупнее и связнее. При прочих равных в природе выигрывает не тот, кто сильнее, а тот, кто плотнее заселяет территорию и быстрее заполняет свободное место.

Маленькая редкая популяция очень уязвима к любому удару: к плохой зиме, к болезни, к потере охотничьей стоянки. У большой и связанной такой удар гасится, потому что людей и вариантов поведения слишком много, чтобы всё обвалилось разом.

Интеллект

Долгое время считалось, что неандертальцы проиграли умом, что кроманьонцы были будто бы изобретательнее, а их так называемые противники — хмурыми и глупыми грубиянами. По мере того как археология разбиралась в стоянках обеих сторон, эта картина трещала по всем швам.

Неандертальцы делали сложные каменные орудия, добывали огонь, охотились на крупного зверя, хоронили погибших, использовали пигменты и, похоже, владели речью не хуже нашего. То есть разрыв в интеллекте между двумя видами оказался не обрывом, а щелью, и объяснить им исчезновение целиком нельзя.

Вот почему интереснее другое объяснение, которое в последние годы звучит всё увереннее. Разница была не в интеллекте или смекалке, а в ширине социальных связей. Дело в том, что кроманьонцы активно обменивались вещами и новостями с далёкими группами, торговались, вступали в браки между общинами и держали сеть знакомств на сотни километров вперёд.

Неандертальцы же чаще жили замкнуто, друг о друге ничего не зная и ни с кем не делясь. Учёные в свежих работах описывают это как преимущество рыхлых союзных объединений, когда у человека был доступ к чужому опыту и чужим ресурсам в трудный год.

Эту традицию, к слову, кроманьонцы продолжали развивать. Так, одна большая группа, похожая на семью, часто налаживала отношения с другой подобной группой. Социальные связи укреплялись после того, как, например, дочь одного семейства отправлялась к своему избраннику в другое. По сути, это отголоски современного брачного института. Правда, ключевую роль играла не любовь или партнерство, а налаживание коммуникации между «лагерями».

Такое преимущество не выглядит каким-то героическим или фантастическим, однако оно решающее. Если в холодный год у твоей долины не стало еды, ты можешь уйти к тем, кто живет дальше и лучше в данный момент, потому что ты их знаешь и они тебя примут через сеть родства и обмена.

Погодные условия

Отдельно стоит выделить и климат, потому что его часто выставляют виновником, и в этом есть доля правды. Как раз на время последних неандертальцев пришлась череда резких и изрядных колебаний температуры, так называемые осцилляции, когда Европа несколько раз стремительно то холодала, то теплела. Такой ритм ударил по редким малым группам сильнее, чем по плотным большим, просто потому что малым нечем подстраховаться.

Но возлагать всё на погоду было бы честно ровно настолько же, насколько свалить всё на оружие. Неандертальцы переживали ледниковые эпохи десятки тысяч лет до нас, и вывели они из этого очень удачную местную адаптацию: крепкое телосложение, тёплое тело, умение добывать крупного зверя вблизи.

Климат сам по себе их не убивал. Климат сделал среду нестабильной, а нестабильность оказалась смертельной для вида, который и так жил на грани по численности, и в этот момент в его мир вошли многочисленные группы, которые заняли освободившиеся и ослабленные территории.

Поражение

Неандертальцы уступили не потому, что были глупее, слабее или безжалостнее, а потому что были слишком малочисленны, слишком замкнуты и слишком зависимы от конкретной местности, чтобы пережить наложение плохих лет на появление конкурента, у которого те же самые черты были в обратную сторону.

Больше людей, шире сети, доступ к чужому опыту, способность отступить туда, где тебя знают. Мелочи, которые в спокойное время ничего не решают, но в трудное десятилетие становятся вопросом существования.

При этом проигравшие не исчезли совсем. Их понемногу рассасывали большие группы, часть людей растворялась в огромной группе кроманьонцев через общих детей, и один-два процента генетического кода каждого из нас с ним, живущих за пределами Африки, всё ещё принадлежат тем, кого мы считали побеждёнными.