«Одиссея» без греков и богов, и что осталось от Гомера: почему грядущий фильм Кристофера Нолана может стать самым рискованным

У Кристофера Нолана очень редкая для современного Голливуда позиция. Он один из немногих режиссеров, чье имя само по себе продает фильм почти как отдельная франшиза. При этом неважно, что он снимает: байопик о создателе атомной бомбы, трюк со временем, космическую драму или очередную головоломку для зрителей, которые потом две недели будут объяснять друг другу сюжет на салфетках. Если на афише указан Нолан, то кинотеатры уже могут заранее протирать IMAX-экраны от слюней фанатов.

Именно поэтому «Одиссея» изначально выглядела как эпическая работа невиданных ранее масштабов. После «Оппенгеймера» Нолан получил не просто очередной успех как финансовый, так и среди зрителей, несмотря на жесткую конкуренцию с «Бабри», а статус человека, который может превратить трехчасовую разговорную драму про физика в мировой киноивент. Что же ему делать дальше? Конечно, взять Гомера, огромный бюджет, IMAX, мировые локации, звездный каст и экранизировать один из главных мифологических текстов западной культуры.

В теории звучит грандиозно. Но чем больше появляется информации о фильме, тем сильнее «Одиссея» начинает выглядеть как самый рискованный и потенциально скандальный проект Нолана. Причем проблема не в том, что кто-то в интернете заранее решил обидеться, как сейчас стало модно. Проблема в том, что почти каждое крупное решение на ранних стадиях производства уже стало отдельной точкой конфликта.

Перевод, кастинг, отсутствие греков в касте, трактовка богов, костюмы, историческая точность, съемки в спорной локации, слухи вокруг отдельных ролей, ответы создателей и попытки объяснить все словами по типу: «Это же мифология, что вы хотите». Нолан еще не выпустил фильм, но уже собрал вокруг него идеальный шторм.

И самое забавное — фильм вполне может стать кассовым монстром. Но кассовый успех не отменяет того, что культурно «Одиссея» уже выглядит как мина, на которую Нолан сам поставил обе ноги.

Повестка здесь не главный камень преткновения

Сразу уберем самый ленивый вариант развития событий. Говорить, что «Одиссея» обязательно провалится из-за скандалов, пока рано и даже глупо. У фильма есть огромный козырь — сам Нолан. Его аудитория не только любит его кино, она любит сам ритуал похода на Нолана. Особенно если это снято на IMAX, если это подается как большое событие, если билеты на редкие показы начинают разлетаться чуть ли не за год до релиза.

Поэтому простой тезис «go woke, go broke» (подался в повестку, значит разорись) здесь не работает. Возможно, все будет ровно наоборот: скандалы только сильнее разгонят интерес, а зрители пойдут смотреть не только фильм, но и сам повод для культурной драки. Но это не значит, что вопросы к проекту исчезают.

Проблема «Одиссеи» в том, что фильм Нолана может оказаться одновременно коммерчески успешным и творчески спорным. Может собрать кассу, но вызвать ощущение, что режиссер взял один из фундаментальных текстов греческой культуры и решил прогнать его через максимально удобный голливудский фильтр.

И вот с этим уже можно спорить. Потому что «Одиссея» — это не старая сказочка про мужика, который очень долго плыл домой.

Гомер — не бесхозная коробка с деталями

Один из самых удобных способов защитить любую вольную экранизацию античного текста — сказать: «Это мифология. Тут нет исторической точности. Можно делать что угодно».

Формально в этом есть доля правды. «Одиссея» действительно не историческая хроника. Это эпос, миф, поэма, текст, который столетиями жил в пересказах, переводах, адаптациях и переосмыслении. Его невозможно экранизировать по первоначальной задумке, потому что никакого однозначного варианта как было у нас нет. Любая версия Гомера для современного зрителя уже является интерпретацией.

Но между интерпретацией и отношением к оригиналу как к бесхозной коробке LEGO есть огромная разница. «Одиссея» может быть мифом, но это не делает ее ничьей. Это часть греческого культурного наследия, один из базовых текстов европейской литературы и произведение, вокруг которого выросли целые пласты искусства, философии, театра, кино и языка. Да, его можно переосмысливать, спорно трактовать, осовременить.

Но если ты берешь такой материал, ты автоматически входишь на территорию, где недостаточно работать по принципу «Я художник, я так вижу». Особенно если почти весь твой подход выглядит так, будто ты хочешь забрать у Гомера масштаб, имя и престиж, но при этом свободно перенастроить неудобные элементы под современный голливудский вкус.

Спорный перевод как первый звоночек

Одна из главных точек раздражения вокруг «Одиссеи» — это перевод Эмили Уилсон. И тут важно не уходить в карикатуру. Уилсон — не случайный человек из Twitter, который решил переписать Гомера под вечернюю повестку. Она классик, профессор, переводчица, ее версия «Одиссеи» 2017 года получила огромное внимание и стала важным событием хотя бы потому, что это первый полный английский перевод поэмы, опубликованный женщиной.

Но именно поэтому ее перевод и стал таким спорным. Он известен современным языком, стремлением убрать привычные эвфемизмы, более прямым разговором о рабстве, вниманием к женским персонажам и попыткой очистить текст не от древней жестокости, а от позднейших переводческих привычек. Сторонники называют это свежим, точным и честным прочтением. Критики видят в этом современный идеологический фильтр, который не просто переводит Гомера, а перенастраивает его для аудитории XXI века. Здесь я солидарен больше со вторыми.

И вот когда Нолан, снимая свою «Одиссею», ориентируется именно на этот перевод, это сразу задает неправильный тон. Проблема не в том, что нельзя пользоваться Уилсон. Можно. Проблема в том, что выбор такой версии уже говорит будто бы Нолану интересен не условно классический, архаичный и чуждый нам Гомер, а Гомер, которого можно легче провести через современную чувствительность западной аудитории.

И здесь возникает главный страх: а не получится ли так, что вместо настоящей странности античного эпоса нам дадут престижную современную адаптацию, где Гомер нужен в первую очередь как громкое имя?

Самый насущный вопрос — где греки?

При всей шумности спора вокруг чернокожей актрисы Лупиты Нионго, самый сильный аргумент против кастинга «Одиссеи» вообще не в ней одной.

Самый сильный аргумент в том, что в крупной голливудской экранизации греческого эпоса, насколько можно судить по заметному актерскому составу, почти не видно самих греков. И вот это уже действительно странно.

Голливуд последние годы очень любит говорить о репрезентации, культурной чувствительности, видимости и праве народов видеть себя в собственных историях. Иногда эта логика доводится до абсурда, иногда работает оправданно, иногда превращается в чистый маркетинг. Но если уж индустрия сама установила такие правила разговора, то почему они внезапно перестают действовать, когда речь идет о греках?

Греческая культура не закончилась в бронзовом веке. Современные греки не исчезли, не растворились в музеях и не превратились в декоративную подпись под мраморными статуями. Для них Гомер — это часть культурной памяти.

И когда Голливуд берет «Одиссею», набивает ее звездным международным кастом, но не находит места для греческих актеров в заметных ролях, это выглядит как очень удобная форма культурного потребления. Наследие берем, престиж берем, мифологию берем, красивые острова и древние имена берем, а самих носителей культуры — ну, как-нибудь в другой раз.

Особенно смешно это выглядит в эпоху, когда за куда меньшие вещи фильмы и сериалы получают лекции о важности аутентичности.

Елена Троянская как идеальная точка взрыва

Кастинг Лупиты Нионго в роли Елены Троянской и Клитемнестры стал самым громким скандалом вокруг фильма. Лупита Нионго — сильная актриса, и проблема не в ее таланте, хотя ее никто не заставлял проходить кастинг. Более того, в нормальной ситуации спор о том, может ли она сыграть мифологического персонажа, можно было бы вести гораздо спокойнее. Но Нолан сам выбрал для нее роль, которая является одной из самых культурно заряженных во всей античной традиции.

Елена — это образ, вокруг которого стоит война, красота, вина, желание, разрушение и миф о женщине, чье лицо «запустило тысячу кораблей». Это буквально тот персонаж, из-за которого и развязалась война, и актриса не смахивает на такую. Можно спорить, как именно древние греки представляли Елену, можно говорить, что у Гомера нет современного паспортного описания, можно напоминать, что мифологический образ всегда менялся. Но нельзя делать вид, что кастинг здесь не имеет значения.

Когда в такой роли оказывается актриса, чья внешность резко расходится с традиционным европейским образом Елены, это неизбежно воспринимается словно нападка или оскорбление с неуважением. Возможно, Нолан именно этого и хотел. Возможно, он считал, что мифологический масштаб позволяет ему выйти за пределы этнической конкретики, и просто выбрал актрису, которая ему нужна по драматургии.

Но тогда не надо удивляться, что зрители видят в этом очередную голливудскую демонстрацию: старый образ нужно обязательно переназначить, чтобы он соответствовал современной идее глобального кино. И в этом месте попытка оправдаться фразой «это мифологическая история» звучит удобной кнопкой отмены любых претензий.

Слух про Эллиота Пейджа показал, насколько все уже токсично

Отдельная история заключается в слухах о том, что Эллиот Пейдж сыграет Ахиллеса. На данный момент это не подтверждено, и подавать это как факт нельзя. Более того, часть публикаций прямо указывает, что роль Пейджа может оказаться совсем другой. Но сам факт, что неподтвержденный слух стал отдельным инфопожаром, очень показателен.

Это значит, что вокруг «Одиссеи» уже сформировалась такая токсичная атмосфера, где каждый новый кадр, каждый актер и каждая возможная роль мгновенно превращаются в повод для культурной войны. Люди уже не ждут фильм как фильм. Они ждут доказательство своей правоты. Одни — что Нолан испортил Гомера. Другие — что все недовольные просто ретрограды и фантомные защитники белого мрамора. Третьи — что фильм все равно будет великим, потому что это Нолан и он не ошибается.

И вот это очень плохой фон для восприятия. Потому что когда зритель приходит в кино не смотреть историю, а сверять каждый кадр с заранее составленным списком претензий или оправданий, фильм уже частично проиграл. Даже если он хорош.

Боги без богов — еще один странный компромисс

Еще один рискованный выбор Нолана — более реалистичная трактовка мифологии и отказ от привычной буквальной работы с богами. Судя по доступным материалам и разборам, фильм стремится передавать божественное присутствие скорее через природу, стихии, страх, море, ветры и ощущение судьбы, а не через богов как полноценных действующих лиц в сандалиях и с грозным взглядом.

Само по себе это может быть интересным решением. Даже очень. Проблема в том, что «Одиссея» без богов — это почти как «Властелин колец» без кольца, но с очень красивыми горами. Формально что-то останется: путешествие, испытания, возвращение домой, хитрость Одиссея, чудовища, море, тоска по дому. Но если убрать буквальную божественность или сильно ее приглушить, мифология рискует превратиться в суровый престижный реализм, где Гомер снова оказывается подогнан под привычный нолановский контроль.

А «Одиссея» как раз ценна тем, что она не контролируемая. Это мир, где человек живет внутри космоса, населенного силами выше него. Где боги капризны, жестоки, благосклонны, мелочны, величественны и страшны одновременно. Где путешествие Одиссея — это не просто путь человека через географию, а столкновение со всем устройством мира, в котором человеческая хитрость постоянно натыкается на нечеловеческую волю.

Если Нолан слишком сильно заземлит этот материал, он может получить не Гомера, а очередную историю про очень умного уставшего мужчину, который пытается выбраться из кризиса на фоне дорогих природных декораций. А таких мужчин в кино Нолана и так хватает.

Также с таким успехом можно упростить сцену со Сциллой и Харибдой, превратив их просто рифы и скалы, а не больших и ужасающих чудовищ. Да, будет правдоподобно, но не этого ждут от такой истории.

Костюмы и декорации: мелочь, которая не мелочь

Отдельная линия критики касается костюмов, брони, визуального подхода и общей историчности. Здесь важно быть честными: требовать от «Одиссеи» археологической точности уровня музейной реконструкции бессмысленно. Это мифологический эпос, а не документальный фильм о микенской Греции. Но есть нюанс.

Когда фильм сам хочет выглядеть монументально, физически достоверно и снято по-настоящему, зритель закономерно начинает внимательнее смотреть на детали. Если ты делаешь условную сказку, к тебе одни требования. Если ты делаешь нолановский IMAX-эпос с претензией на тяжесть реального мира, к тебе уже другие вопросы.

И тогда странная броня, спорные костюмы, переиначенные образы и общий голливудский античный набор начинают работать в качестве весомой претензии. Претензии того, что фильм может взять от Греции самые узнаваемые знаки, но не обязательно ее визуальную и культурную логику. Так, например, людям интересно, откуда на кадрах фильма у воинов есть стальное оружие, когда в те времена его еще не умели так обрабатывать и в таком количестве.

Да, это не главный аргумент против фильма. Но как дополнительный слой раздражения он работает отлично. Особенно на фоне всех остальных решений.

Западная Сахара — скандал, который вообще не про Гомера

Есть у «Одиссеи» и еще один конфликт, который не связан напрямую ни с переводом, ни с кастом, ни с Еленой. Речь о съемках в Дахле, городе в Западной Сахаре. Организаторы FiSahara и правозащитники критиковали производство за то, что съемки в этом месте могут нормализовать контроль Марокко над спорной территорией и игнорировать позицию сахравийцев.

Для массового зрителя это, скорее всего, будет менее заметная претензия, чем кастинг Елены. Но для репутационного фона фильма она важна. Потому что складывается очень неприятная картина. «Одиссея» пытается быть грандиозным фильмом о путешествии, судьбе, море, земле, возвращении и мифе. Но еще до релиза она уже умудрилась попасть в спор о культурном наследии греков, голливудской репрезентации, современном переводе, расовом кастинге, трактовке богов и съемках на политически чувствительной территории.

Самое слабое оправдание

Больше всего во всей этой истории раздражает не сам факт вольной интерпретации. Интерпретации нужны. Без них классика превращается в мертвый музей, куда водят школьников страдать.

Раздражает другое, что когда любую критику пытаются отбить максимально дешевым аргументом мифологичности. Мол, не исторический документ, не реальная биография, не архивная реконструкция, а значит, можно делать что угодно. Нет, нельзя.

Точнее, можно. Юридически, творчески, формально — конечно можно. Гомер в общественном достоянии, берите и снимайте хоть «Одиссею» в космосе, хоть Одиссея в Лас-Вегасе, хоть Пенелопу как операционную систему. Вопрос не в том, можно ли. Вопрос в том, насколько это убедительно, уважительно и художественно оправданно.

Если ты берешь миф и меняешь его, у изменения должна быть сила. Не оправдание пресс-релизом, не набор правильных слов про современность, а именно художественная необходимость.

Пока же со стороны кажется, что часть решений «Одиссеи» продиктована внешней логикой современного Голливуда: звездный каст важнее культурной аутентичности, узнаваемые лица важнее греческого присутствия, современный перевод удобнее архаической странности, реализм безопаснее прямого мифа, а любая претензия сразу списывается в область неправильной реакции.

Может быть, сам фильм все это переубедит, но пока выглядит тревожно.

Почему это может стать самым скандальным фильмом Нолана

У Нолана уже были спорные фильмы. «Tenet» многие не поняли или не приняли. «Интерстеллар» ругали за сентиментальность и научные условности. «Темный рыцарь: Возрождение легенды» спорно завершал трилогию. Даже «Оппенгеймер» критиковали за то, что он почти не показывает последствия атомных бомбардировок для японцев. Но «Одиссея» — другой случай.

Здесь Нолан впервые настолько явно залезает в фундаментальный культурный миф. Причем миф, который принадлежит не абстрактной западной цивилизации, а вполне конкретной традиции, языку, народу и наследию. И при этом почти каждое заметное решение вокруг фильма уже выглядит как компромисс между Гомером и Голливудом, где Голливуд слишком часто выигрывает.

И вот это делает проект опасным.

Потому что провал «Одиссеи» — если он случится — будет не просто кассовым или критическим. Это может быть провал доверия к Нолану как к режиссеру, который обычно умеет превращать масштаб в смысл. Если фильм окажется просто дорогим, красивым, самоуверенным и культурно глухим, это возымеет больший эффект, чем обычной неудачи.

Итог

«Одиссея» Нолана еще не вышла, и делать окончательный вывод о фильме нельзя. Возможно, все опасения окажутся преждевременными. Возможно, Нолан действительно собрал все эти спорные решения в сильную авторскую конструкцию. Возможно, кастинг сработает, боги будут чувствоваться даже без прямого присутствия, современный перевод даст тексту новую энергию, а отсутствие греков в заметных ролях не помешает фильму стать большим мифологическим полотном.

Но пока «Одиссея» выглядит как самый рискованный проект Нолана. Проблема в том, как именно он за него взялся.

Спорный современный перевод. Голливудский каст без заметного греческого присутствия. Лупита Нионго в роли Елены и Клитемнестры как символ всего конфликта вокруг интерпретации. Неподтвержденные, но показательные слухи об Эллиоте Пейдже и Ахиллесе. Более реалистичная трактовка богов. Вопросы к костюмам и визуальному наследию. Скандал вокруг съемок в Западной Сахаре. И сверху — привычная уверенность большого автора, который, кажется, считает, что его имени достаточно, чтобы все это удержать.

Может быть, достаточно. Но если нет, «Одиссея» станет примером того, как Голливуд снова пришел к чужому культурному наследию с огромным бюджетом, громкими именами и очень слабым умением слышать тех, для кого это наследие не просто материал для летнего блокбастера.

Нолан хотел снять эпос о долгом пути домой. Но пока главный вопрос звучит иначе: понимает ли его «Одиссея», чей это вообще дом?