История оборонительной архитектуры: как на скамейках появились поперечные поручни

Каждый из нас, гуляя по крупным городам СНГ, наверняка замечал странную метаморфозу. Старые, ещё советские скамейки — длинные, просторные, сплошные — постепенно уходят в прошлое. А на их место приходят новые, «модернизированные»: с причудливыми изгибами или, что гораздо чаще, с подлокотниками, вмонтированными прямо посреди сиденья.

На первый взгляд — крайне странное дизайнерское решение. Но если вы думаете, что тут всё дело в креативе и «дизайнер так видит», то вы глубоко ошибаетесь.

Эти элементы появились не для удобства сидящих — а ровно наоборот, для прямого запрета одного конкретного варианта использования скамейки. Что не понравилось архитекторам, и почему целым городам понадобилось почти четверть века, чтобы добавить эту, казалось бы, простейшую деталь в свой архитектурный лексикон?

Неласковая среда: что такое «оборонительная архитектура»

Расскажу сразу: у феномена, о котором идёт речь, есть вполне академическое название — defensive architecture, то есть — «оборонительная архитектура». Термин ввели в широкий оборот западные урбанисты ещё в нулевых, обозначая им весь обширный набор архитектурных и дизайнерских решений, делающих тот или иной элемент городской среды непригодным для нежелательных сценариев использования.

Скамейка обязана оставаться скамейкой, парапет — парапетом, вентиляционная решётка — вентиляционной решёткой. Просто часть способов их применения после хитрого вмешательства проектировщика становится невозможной чисто физически. Городской ландшафт начинает вести тихую, невидимую войну с теми, кого он не желает видеть.

Принципиальный момент: всё происходит без потери основной, заявленной функции.

Поперечный поручень на скамейке, который так часто бросается в глаза, — классический и самый известный пример. Но он далеко не одинок. Частые металлические шипы или «декоративные» кованые элементы вдоль низких парапетов у бизнес-центров, наклонные решётки над «горячими» вентиляционными шахтами, неровные волнистые поверхности на широких витринных подоконниках, массивные декоративные шары или столбики на торцах подпорных стенок — всё это, как ни странно, представители одного и того же узкоспециализированного подвида городского дизайна. У них одна общая ДНК, единый принцип: защитить элемент ландшафта от тех, кому он адресован не был, никак не мешая при этом тем, для кого он изначально создавался.

И, как нетрудно догадаться, основной защищаемый сценарий тут ровно один — горизонтальное пребывание человека на объекте, для такого пребывания не предназначенном. Проще говоря, сон. Почти вся оборонительная архитектура направлена против одной-единственной социальной группы: граждан без определённого места жительства, использующих городскую инфраструктуру как временное или постоянное пристанище.

Второй, более широкий, — оборона от вандализма, граффити и прочих видов творческой самореализации скучающей молодёжи. Но то уже совсем отдельная история, заслуживающая своего собственного расследования.

Утопия общего дома: почему в СССР скамейки были для всех

Чтобы понять, почему эти «усовершенствования» появились у нас так поздно, нужно совершить небольшой экскурс в советскую эпоху, когда закладывались основы нашего городского благоустройства. И здесь мы сталкиваемся с поразительным фактом: в те времена проблемы, с которой сегодня борются урбанисты, просто не существовало в принципе. Городского бездомного в современном понимании этого слова в Советском Союзе как массовой социальной категории попросту не было. Социальная структура государства не предполагала такой опции.

Гражданин Страны Советов был либо «при деле», а значит, обеспечен жильём — пусть даже это была койка в рабочем общежитии, угол в коммуналке или скромная ведомственная квартира, — либо он не был при деле. Во втором случае он достаточно оперативно квалифицировался по знаменитой статье 209 УК РСФСР как «тунеядец». Такой человек изымался из режима свободного передвижения и направлялся в места принудительного содержания и трудового перевоспитания. Там, перевоспитываясь, он также имел над головой крышу и гарантированную пайку.

Проектировать «оборону» от тех, кого в открытом городском пространстве в принципе не должно было быть, никаким архитекторам и в голову не приходило. Зачем? Урбанистика «старой школы» проектировала элементы среды — скамейки, вентиляционные решётки метро, подъезды — для добропорядочных советских граждан. А таким гражданам, как считалось по умолчанию, не придёт в голову использовать общественное достояние не по назначению.

Лежать на лавочке? Для чего, если у тебя есть дом, кровать и семья? Спать на тёплой решётке метро? Дикость какая-то, ведь дома есть батарея центрального отопления. Поэтому и скамейки были такими, какими мы их помним: простыми, функциональными, длинными и гостеприимными. Они создавались для отдыха трудящихся, для мам с колясками, для влюблённых парочек, для пенсионеров, играющих в домино. Их дизайн отражал идеологию — это общее пространство для всех «своих».

А что, если асоциальный элемент всё же появлялся? Например, спившийся рабочий, опустившийся бывший заключённый или просто любитель выпить на свежем воздухе и прикорнуть там же? На этот случай у системы был свой, не архитектурный, а человеческий «оборонительный рубеж». Таким рубежом был суровый советский дворник с метлой или участковый милиционер.

Дворник, будучи не просто уборщиком, а своего рода смотрящим за территорией, либо сам разгонял нарушителя спокойствия, либо вызывал наряд милиции. А уж стражи порядка быстро препровождали гражданина либо в вытрезвитель, либо, в случае рецидива, в те самые места, где его ждало лечение трудом от пагубного безделия. Система работала как часы, и архитектуре не было нужды брать на себя полицейские функции.

Великий перелом: девяностые и архитектурный вакуум

Всё изменилось в одночасье. В 1991 году статья о тунеядстве исчезла из Уголовного кодекса. На мой личный взгляд, шаг, по степени глубины своей ошибочности сопоставимый с почти одновременной отменой института вытрезвителей и ЛТП (лечебно-трудовых профилакториев). Если одно решение привело к неконтролируемому всплеску уличного алкоголизма, то второе открыло ящик Пандоры и породило массовую асоциальную бездомность. Государство вдруг сказало: «Хочешь не работать и жить на улице? Что ж, твоё право».

Параллельно с этим на страну обрушился целый каскад социально-экономических потрясений. Дикая приватизация и последовавшая за ней остановка градообразующих предприятий в моногородах выкинули на улицу десятки тысяч людей. Отмена советского института прописки, который хоть и был пережитком крепостничества, но жёстко привязывал человека к месту жительства и работы, дала людям свободу… свободу оказаться нигде.

Начал формироваться свободный рынок кредитов и поручительств, где колоссальный процент заёмщиков получал «технический нокаут» от коллекторов и терял жильё. Волна силового передела собственности в крупных городах с участием весьма колоритной публики, «чёрные риелторы» и банальное мошенничество лишили квартир тысячи одиноких стариков и доверчивых граждан в крупных городах. К этому можно добавить ещё с десяток факторов помельче, но общий итог был неутешителен: на улицах российских городов, по разным оценкам, оказалось от трёхсот тысяч до полутора миллионов человек.

Куда же пошли все наши новые сограждане без определённого места жительства? Правильно — в ту самую городскую среду, которая была когда-то с любовью и тщанием спроектирована в полной убеждённости, что подобной социальной категории не существует и существовать не должно.

Длинная двухметровая лавочка из тёплых деревянных планок для сна подходит идеально — лучше любого диким образом подорожавшего гостиничного номера. Тёплые вентиляционные решётки метро в зимние ночи греют не хуже отопительной батареи. Пустующие подъезды со снятыми кодовыми замками превращаются в импровизированные ночлежки. Архитектура города всё перечисленное допускала по умолчанию — потому что не имела ни малейших оснований предположить иное.

Вместе с человеком на скамейке появилось и постепенно нарастало раздражение остальных горожан. Молодая мама с коляской, желающая присесть отдохнуть в сквере, обнаруживала любимое место занятым спящим телом весьма специфического вида и запаха. Влюблённая парочка, надеявшаяся вечером уединиться у фонтана, ретировалась под комментарии нетрезвого жильца ближайшей подворотни. Пенсионеры переставали выходить во двор по вечерам.

Городское пространство — то самое, общее, ничейное и одновременно принадлежащее всем, — постепенно становилось территорией дискомфорта. А архитектура продолжала упорно молчать, по советской привычке отдавая решение вопроса то ли милиции, то ли невидимому дворнику — обоих в количестве, потребном для масштаба новой проблемы, в стране уже не существовало.

Четверть века задумчивости

Самое любопытное во всей истории — то, что проблема была всем предельно очевидна уже к середине девяностых, однако «оборонительная архитектура» начала появляться в российских городах массово лишь к середине 2010-х. Иными словами, на её осознание и внедрение властями ушло примерно двадцать-двадцать пять лет. Срок, за который успело родиться, вырасти и стать совершеннолетним целое поколение — сменилось несколько политических циклов, прошло три кризиса и пара бумов. Скамейки же стояли всё те же: простые, длинные, идеально приспособленные ко всему, чего советский архитектор в принципе не предполагал.

Причин у затянувшейся паузы целый пакет.

• Первая — длительное отсутствие самого понятия «современное городское благоустройство» как полноценной отрасли. Все девяностые и большую часть нулевых сфера финансировалась по остаточному принципу: дай бог в бюджете найти средств на латание тротуаров и весеннюю покраску бордюров, какой уж тут композиционный дизайн и тонкости проектирования общественных пространств. Скамейка считалась расходным материалом, к которому всерьёз никто не присматривался — и проектировщики отрасли в большинстве своём занимались совсем другими, более насущными задачами.
• Вторая причина — первая волна нового благоустройства, докатившаяся до городов в середине нулевых вместе с относительной экономической стабилизацией, просто копировала старые советские образцы. По очень простой логике: «так у нас всегда делали, и нормально было». Производители городской мебели тиражировали те же длинные деревянные лавочки на чугунных опорах, ландшафтные архитекторы расставляли их по проверенным схемам, заказчики из мэрий принимали работу не глядя — и круговорот воспроизводства советского сквера повторялся раз за разом, безо всякой попытки его переосмыслить применительно к новым реалиям.
• Третья и решающая причина — мода на «комфортную городскую среду» с привлечением западных архитектурных бюро и заимствованием европейских и американских наработок пришла в Россию лишь во второй половине 2010-х, на волне известных программ преображения столиц и крупных региональных центров. Вместе с велодорожками, многоуровневым освещением, гранитной плиткой и бесконечными скейт-парками в наш урбанистический лексикон подтянулось и то, что в перечисленных наработках уже два десятка лет как считалось рутинной, само собой разумеющейся нормой. В том числе — поручни посередине скамеек, наклонные парапеты и хитрые вентиляционные решётки.

Любопытная деталь: поручни на скамейках на улицах Лондона и Нью-Йорка появились ещё в начале восьмидесятых, во времена взрывного роста уличной бездомности на фоне рейганомики и тэтчеризма. За прошедшие сорок лет они успели стать там настолько привычной частью городского пейзажа, что их перестали замечать примерно так же, как мы давно не замечаем светофоров, бордюрных столбиков или цветов уличной плитки. Никто из нынешних лондонских школьников и не подозревает, что когда-то лавочки в Гайд-парке были другими — длинными, без посторонних железок в середине, и на них можно было даже лечь.

Полный арсенал: с чем ещё имеет дело внимательный прохожий

Скамейки — лишь самый массовый и узнаваемый представитель оборонительной архитектуры, но далеко не единственный. Существует целая палитра решений, и опытный наблюдатель легко найдёт примеры буквально на любой центральной улице любого российского облцентра, не говоря уже о Москве и Петербурге. Достаточно просто настроить взгляд — и привычный городской пейзаж внезапно начинает рассказывать удивительные истории о том, кого, как и от чего он защищает.

Тёплые вентиляционные решётки на тротуарах, выпускающие воздух из подземки или цокольных этажей зданий, — те самые, на которых раньше зимой можно было увидеть характерные «букеты» из сидящих и лежащих фигур, — теперь делают либо с уклоном в пятнадцать-двадцать градусов, чтобы на них нельзя было удобно лечь, либо с такой крупной квадратной ячейкой с острыми гранями, что улечься физически невозможно. Пройти, постоять — пожалуйста. А вот разместить полноразмерное человеческое тело — увы, никак. Решение настолько изящное, что его незнакомый с темой прохожий и за оборонительную меру не примет.

Низкие парапеты вдоль офисных зданий и торговых центров украшаются «декоративными» металлическими шипами, частыми коваными цветочками или просто симпатичными столбиками, расставленными с шагом примерно в двадцать сантиметров. Формально перечисленное — «архитектурное оформление», подчёркивающее статус и стиль здания. Фактически — запрет сидения и тем более лежания. Сесть на широкий каменный бортик с декоративными шипами желающих больше не находится, да и оставить рюкзак там не получится. Бизнес-центр сохраняет элегантный вид парадного подъезда, а не ночлежки имени миллионного айтишника-фрилансера.

Углы зданий и арки, где традиционно собирались любители «перекантоваться от ветра» с початой бутылочкой, получают наклонные бетонные «фартуки» примерно в полметра высотой. Постоять на таком, опершись плечом, можно. Лежать или нормально, по-человечески, сидеть — нет: либо съезжаешь под собственным весом, либо упираешься коленями в стену. В нишах под мостами и в проёмах между опорами эстакад — традиционных местах ночлега городских бездомных — выкладывают декоративные горки из крупной гальки, булыжника или специально отлитых бетонных «холмиков». Спать на каменистой поверхности с торчащими острыми углами невозможно категорически. Глазу же прохожего такие композиции даже приятны: вроде как ландшафтный дизайн, японский сад камней по-русски.

Даже банальные таблички «не садиться» по бортикам фонтанов, по бровкам газонов и по перилам мостов — формально говоря, тоже элемент оборонительной архитектуры, просто реализованный не через дизайн, а через регламент и периодически подходящего охранника со свистком и рацией.

Принцип ровно тот же: основная функция объекта — фонтан фонтанирует, газон зеленеет, мост соединяет берега — сохраняется в полном объёме, нежелательные сценарии использования отсекаются. Вы можете любоваться фонтаном сколько душе угодно. А вот окунуть в чашу натруженные ноги в жаркий июльский полдень — увольте.

Отмечу любопытный нюанс: часть решений из категории — например, заливающая ярким холодным светом ранее тёмные закоулки светодиодная подсветка — одновременно и «оборонительные», и общеполезные. Преступности на освещённых участках статистически убавляется, мамочки с колясками возвращаются в скверы вечером, а спать на скамейке прямо под прожектором, прямо скажем, не очень-то получается, даже самому уставшему страннику. Получается красивая ситуация, в которой архитектура решает сразу несколько социальных задач, не объявляя при этом ни о чём вслух — что, собственно, и есть высший пилотаж проектировщика.

Эстетика и эффективность

В чём же главный плюс такого подхода, с точки зрения городских властей? В его эффективности и незаметности. Он не вредит ни эстетике (часто эти ограничительные элементы искусно маскируются под обычный дизайн или декор), ни основной функции объекта.

Но при этом из поля зрения почтенной публики — жителей, туристов, офисных работников — качественно и без прямого физического насилия вытесняются те, кто портит облик города и создаёт ощущение дискомфорта и неустроенности. Скамья перестаёт быть кроватью, а сквер — ночлежкой под открытым небом. Общественное пространство возвращается к своей изначальной функции — служить местом кратковременного отдыха для всех горожан, а не постоянным домом для некоторых из них.

Шипы на парапете оформляются как кованые цветы, бабочки или геральдические символы. Уклон вентиляционной решётки скрыт за её рисунком и едва заметен глазу. Камни в нише под мостом выкладываются в подобие альпинария. Город получает ровно тот же визуальный ряд, что и был задуман архитектором, — а оборонительная функция при том работает в круглосуточном фоновом режиме, не требуя ни охраны, ни дворника, ни бесконечных инструкций.

Вы по-прежнему можете с комфортом отдохнуть на скамейке, посидеть с книгой у фонтана, обсудить с друзьями последние новости в любимом сквере. Поручень, разделяющий лавочку на два или три «посадочных места», чисто эргономически даже удобен: на него удобно облокотиться, рядом с ним аккуратнее ставится сумка, он же служит заметным сигналом «здесь твоё место, а здесь — соседа», что снимает мелкую социальную неловкость. Дизайнер, разрабатывающий городскую мебель такого типа, фактически совмещает в одном предмете две функции — гостеприимную и оборонительную, и обе работают одновременно.

Вы по-прежнему можете с комфортом отдохнуть на скамейке хоть с утра до вечера. Вы можете пройти по вентиляционной решётке. Парапет по-прежнему ограждает газон от тротуара…

При том из поля зрения почтенной публики качественно и без прямого насилия вытесняются те, кто, мягко говоря, портит облик города. Никто не приходит к человеку с дубинкой, никто не составляет протоколы, никто не проводит унизительных бесед. Среда сама, своим устройством, вежливо сообщает: «здесь не место для ночлега, иди работай!».

Скамейка перестаёт быть кроватью, сквер — ночлежкой, тёплая решётка — спальным мешком на бетоне, ниша под мостом — общежитием. Город возвращает себе функции города, а не разнотипного приюта под открытым небом.

Мера, с точки зрения городских властей, да и подавляющего большинства населения, полностью оправданная. Налогоплательщики, оплачивающие из собственного кармана и скамейки, и фонтаны, и подсветку, и труд городских служб, имеют полное моральное право требовать, чтобы общественная среда обслуживала именно их интересы — а не была бесплатной альтернативой хостелу для тех, кто принципиально не желает в хостеле останавливаться.

Заключение

В современном мире, где вакансий на любых стройках, складах и в курьерских службах больше, чем рабочих рук, даже самый неквалифицированный труд позволяет заработать как минимум на койко-место в хостеле или общежитии. Выбор жить на улице — за редчайшим исключением случаев действительно тяжёлой психической патологии — давно уже не вопрос непреодолимых жизненных обстоятельств, а вполне осознанный выбор асоциального образа жизни, со всеми сопутствующими атрибутами в виде алкоголя, мелких краж и нежелания вписываться хоть в какие-то общественные правила.

Город не обязан поощрять подобный выбор, предоставляя для него комфортные условия за счёт всех остальных жителей. Лавочка в сквере поставлена на средства налогоплательщиков для пенсионеров с газетой, мам с колясками, влюблённых пар и уставших офисных работников. И именно перечисленные категории граждан, а не любители ночлега на свежем воздухе, имеют моральный приоритет в её использовании — точно так же, как трамвайная остановка существует для пассажиров трамвая, а не для тех, кто решил устроить там притон.

Поэтому, проходя в очередной раз мимо лавочки с поручнем посередине, наклонной вентиляционной решётки или каменной горки в нише под мостом, я уже не воспринимаю их как «странный современный дизайн». За каждым подобным элементом стоит долгая история — о советском городе, который не знал бездомности; о девяностых, обрушивших привычную систему; о четверти века задумчивости, в течение которой города накапливали опыт; и, наконец, о сегодняшнем тихом архитектурном консенсусе, согласно которому общественная среда обязана служить тому самому общественному большинству, на чьи деньги она и построена. Архитектура, оказывается, умеет говорить — нужно лишь научиться её слушать.